Литература – это управляемое сновидение.

Литература – это новости, которые не устаревают.

В чем разница между журналистикой и литературой? Журналистику не стоит читать, а литературу не читают.

Задача литературы – превращать события в мысли.

Литература – это занятие, в котором приходится доказывать свой талант людям, которые не имеют таланта.

Нужно очень много истории, чтобы получилось немного литературы.

Что литература может и должна сделать – это влиять на людей, которые учат людей, не читающих книг.

Люди, которым нечего друг другу сказать, обычно в разговоре хватаются за литературу.

Мир прекрасно обошелся бы без литературы; еще лучше он обошелся бы без человека.

Наша литература резко делится на великую и плохую.

Русская поэзия – это такая армия, где взводами командуют генералы.

Величайшими английскими романистами девятнадцатого века были Гоголь, Достоевский, Толстой, Стендаль и Бальзак в английском переводе.

…Великий русский, Тургенев, почти француз по своему мастерству.

У москалей есть только две хорошие вещи: чай и Тургенев.

Достоевский – единственный психолог, у которого я мог кое-чему научиться.

Достоевский дает мне больше, чем Гаусс.

«Как можно жить, не читая Достоевского?» – «Пушкин жил».

Я – Рахметов. Что делать?

Чехов относился к России как врач, а на больного не кричат.

У Маяковского было три любви: Лиля, революция и Ленин, и все три любви были безответны: Лиля изменяла с кем попало, революция – с бюрократией, а Ленин – с Надсоном.

Маяковский собирает футуристов, как Робин Гуд – шайку разбойников, а Брик – монах при разбойниках, который дает им отпущение грехов.

На смерть М. Зощенко: Я был читателем твоих томов молчания.

Русская литература есть постоянное выяснение отношений.

Литература – русский коллективный невроз.

Россию погубила литература.

Ей закажут Индию, а она откроет Америку.

Только революционная голова может любить Россию – так, как писатель только может любить ее язык. Все должно творить в этой России и в этом русском языке.

Я боюсь, что у русской литературы одно только будущее: ее прошлое.

Пушкин – наше всё.

Тебя ж, как первую любовь, России сердце не забудет!

Бросить Пушкина, Достоевского, Толстого и проч. и проч. с Парохода современности.

Кто не забудет своей первой любви, не узнает последней.

Грубо говоря, русская культура – это сообщество людей, читавших Пушкина или хотя бы слышавших о нем.

Не будь Пушкина, «Евгений Онегин» все равно был бы написан.

Пушкин шел к роковой цели, как бык под занесенный обух.

Бедный Пушкин! Ему следовало бы жениться на Щеголеве и позднейшем пушкиноведении, и все было бы в порядке.

«Сейчас у нас не пушкинисты, а временно исполняющие обязанности пушкинистов», – сказал Л.

Меня врач спрашивает: «Как вы спите?» Я говорю: «Я сплю с Пушкиным».

…Засыпаю, и мне снится Пушкин. Он идет с тростью по Тверскому бульвару. Я бегу к нему, кричу. Он остановился, посмотрел, поклонился и сказал: «Оставь меня в покое, старая б… Как ты надоела мне со своей любовью».

Пушкин назвал Воронцова: «Придворный хам и мелкий эгоист». Он хотел, чтобы Воронцов вел себя, как Брик.

Какой поэт из бывших и сущих не негр, и какого поэта – не убили?

Двухсотлетие Пушкина будет ознаменовано столетием Набокова.

Классика – то, что каждый считает нужным прочесть и никто не читает.

Классик: автор, которого еще цитируют, но уже не читают.

Классик! Это значит, что у него можно списывать без вреда для него и его плагиаторов.

Классиком мы называем человека, которого можно хвалить не читая.

Книги много выигрывают, если их не читают. Поглядите хотя бы на наших классиков.

У меня есть полные собрания Шекспира, Пруста, Уитмена, и еще несколько книг для чтения.

Ни одно имя не стоит в Англии на такой высоте; и все потому, что средний англичанин никогда не читает его произведений.

Ни один классик не сдал бы экзамена по собственным произведениям.

Если классическое искусство холодно, то это потому, что пламя его вечно.

Библия учит нас, как не надо писать для кино.

«Потерянный рай» – это книга, которую, однажды закрыв, уже очень трудно открыть.

Добрый рассказ в две страницы покупается ценой многотомных глупостей.

«Гамлет» – трагедия, которая показывает, к чему ведет попытка решить семейные проблемы сразу же после окончания колледжа.

С того момента, как Руссо перестает быть повесой и становится великим человеком, его жизнеописание теряет всякий смысл.

«Франкенштейн» – это книга, из которой мы узнаем, что получается, когда мужчина пробует завести ребенка без помощи женщины.

Чацкий совсем не умный человек, но Грибоедов очень умен.

Как было кем-то замечено, внимательное чтение «Анны Карениной», даже если не научит вас ничему другому, научит вас, как варить клубничное варенье.

У меня нет чувства юмора. В доказательство должен сказать – в порядке признания, – что если в «Пиквикском клубе» есть хоть одно смешное место, значит, мне его не удалось обнаружить.

Нужно иметь каменное сердце, чтобы, читая о смерти маленькой Нелл, не рассмеяться.

Вся современная американская литература вышла из одной книги Марка Твена, которая называется «Гекльберри Финн».

Один интервьюер попросил меня назвать книгу, в которой лучше всего изображена современная Американская Женщина. Единственный ответ, который пришел мне в голову: «Госпожа Бовари».

Я вам завидую, если вы и впрямь способны прочитать «Улисса» до конца с подлинным интересом. Люди всегда утверждают, что это им удается, но люди говорят также, что обладают даром ясновидения и левитации.

В мое время молодым девушкам ни под каким видом не позволялось читать книг, которые они теперь сами пишут.

Когда говорят, что я не написал ни одной такой же хорошей книги, как «Уловка-22», мне хочется спросить: «А кто написал?»

Эта книга умнее меня самого.

Гомеровские поэмы написал Гомер, а если не он, то кто-то другой с тем же именем.

Читая древних мудрецов, часто находишь что-то свое.

Цитаты из античных авторов – пароль образованных людей по всему свету.

Если вы крадете у современников, вас обругают за плагиат, а если у древних – похвалят за эрудицию.

Сколько глупостей нам пришлось бы теперь говорить, если бы древние уже не сказали их раньше нас и, так сказать, не предвосхитили бы их.

Старик Гораций напоминает мне местами Гейне, который очень многому у него научился, а в политическом отношении был по существу таким же прохвостом.

Римская литература – это греческая литература, написанная на латыни.

Эллинисты – привилегированная публика. Очень немногие из них знают греческий, и никто из них не знает ничего, кроме греческого, но авторитет их незыблем.

Только мертвые языки обретают бессмертие.

Его стихи будут помнить, когда Гомер и Вергилий будут забыты, – но не раньше.

Все лучшие детские книги были написаны для взрослых.

Книги, которые стоят того, чтобы читать их в десятилетнем возрасте, – это книги, которые в не меньшей (а то и в большей) степени стоят того, чтобы перечитывать их в пятьдесят лет и позже.

Взрослые любят перечитывать то, что никогда не читали в детстве.

Хорошая детская литература обращается ко взрослому, спрятанному в ребенке, и к ребенку, спрятанному во взрослом.

Робинзон не воспитал тысячи Робинзонов, а открыл что-то от Робинзона во всяком настоящем мальчишке.

Конечно, это очень просто – писать для детей. Так же просто, как рожать их.

Мы ищем той простоты, до которой надо подняться, а не той, до которой опускаются.

Наши дети становятся инфантильными! Это следствие детской литературы.

Детские книги читают дети (если читают); но выбирают эти книги родители.

Для детей нужно писать так же, как для взрослых, только еще лучше.

Для взрослых надо писать так же, как для детей, только еще хуже.

Для самых взрослых шрифт нужен такой же, как для детей, только еще крупнее.

Литературное течение составляют пять или шесть человек, которые живут в одном городе и сердечно ненавидят друг друга.

Так называемое течение существует, если: 1) все открывают одно и то же; 2) все считают себя преследуемым меньшинством, хотя они-то как раз и задают тон.

Я знаю, как весело бывает подобрать какую-либо кличку и носить, как розу в петлице. Именно так обретали названия все крупные школы в искусстве.

В литературе, как в диких лесах Северной Америки, сыновья убивают отцов, когда те становятся стары и слабы.

Наследование при смене литературных школ идет не от отца к сыну, а от дяди к племяннику.

В каждой поэтической школе есть, понятно, и завучи.

Против литературного течения лучше всего плыть классическим стилем.

Этот писатель создал собственную школу, в которой был худшим учеником.

Великий писатель создает своих предшественников. Он их создает и в какой-то мере оправдывает их существование. Чем был бы Марло без Шекспира?

Шекспир обязан своим предшественникам не в большей степени, чем Христос – колодцу, из которого была взята вода, превращенная им в вино.

Все, что следовало сделать в литературе по-шекспировски, в основном сделал уже Шекспир.

История литературы – это большой морг, где всякий отыскивает покойников, которых любит или с которыми состоит в родстве.

В литературе, как и в жизни, каждый сын имеет своего отца, которого он, однако, не всегда знает или от которого он даже хотел бы отречься.

Нет предшественника, где много предтеч.

Всего сильнее влияют не те, за кем идут, а те, против кого идут.

Великий гений образуется с помощью другого гения не столько ассимиляцией, сколько посредством трения.

Источник редко одобряет дорогу, которую избрала река.

Человек, к сожалению, часто оказывается во главе того, что оставил далеко за собой.

Чтобы стать эпигоном, мало отсутствия таланта, нужна еще незаурядная сила воли.

Есть эпигоны, которые выглядят жалко даже среди эпигонов, – это эпигоны Маяковского, Кафки, Пикассо, Матисса. Эпигоны великой школы реализма всегда будут сносны: они могут рассчитывать на интересность самого материала.

Все, что вы написали, пишете и еще только можете написать, уже давно написала Ольга Шапир, печатавшаяся в киевской синодальной типографии.

Настоящий романтик – прежде всего лицедей.

Жизнь движется быстрее Реализма, однако Романтизм всегда остается впереди Жизни.

Романтик пишет на полях классицизма.

Романтик, овладевший искусством, становится классиком.

В романтической школе я провел самые приятные годы своей юности, а под конец высек учителя.

Романтическое окружение – наихудшее окружение для романтического писателя. На Гауэр-стрит Стивенсон мог создать новых «Трех мушкетеров». А на Самоа он пишет письма в «Таймс» насчет немцев.

Откуда взялся натурализм? Ведь не из жизни же?!

Бальзак не больше реалист, чем был Гольбейн. Он созидал жизнь, а не воспроизводил ее.

Я реалист и не могу закрывать глаза на сюрреализм жизни.

Вся скверная поэзия порождена искренним чувством. Быть естественным – значит быть очевидным, а быть очевидным – значит быть нехудожественным.

Истинный демократ пишет, как народ, – искренне, просто и скверно.

Когда критик говорит о книге, что она «искренняя», тут же понимаешь, что она: а) неискренняя и б) плохо написана.

Я не думаю, что поэзия выражает чувства. Она пробуждает чувства в читателе, а это совсем другое дело. Как кто-то сказал: «Хочешь выразить свои чувства – плачь».

Из хороших чувств рождается плохая литература.

Это слишком искренне, чтобы быть правдой.

Всякая исповедь стремится быть стройной и связной, и это ее портит. Человек сложнее, чем логика его мышления.

Есть лишь два способа сказать полную правду – анонимно или посмертно.

Слава – солнце мертвых.

Слава – самое сильное возбуждающее средство.

Слава – это непрерывное усилие.

Слава – это маска, которая разъедает лицо.

Слава – дым, успех – случайность! Единственное, что надежно здесь, на земле, – безвестность.

Лучшая слава – писательская. Ее достаточно, чтобы получить столик в хорошем ресторане, но недостаточно, чтобы у тебя просили автографы во время еды.

Самые прочные монументы, несомненно, те, что сооружены из бумаги.

«Бессмертие – не ваш удел». – «Зайдите через тысячу лет, там поговорим!»

Ни один писатель никогда не сознается себе в том, что чем громче становится его слава, тем шире круг почитателей его таланта, неспособных оценить его.

Слава нередко делает автора тщеславным, но редко делает его гордым.

По-настоящему знаменит тот писатель, которого знают и никогда не читали.

Если ты напишешь книгу лучше, чем твой сосед, или прочтешь лучшую проповедь, или сделаешь лучшую мышеловку, мир проложит тропинку к твоему дому, даже если ты поселишься в глухом лесу.

Да, я знаю. Всех великих людей сначала не признавали; но я не великий человек, и я предпочел бы, чтобы меня признали сразу.

Не следует знакомиться со своими друзьями раньше, чем к ним придет слава.

Едва ли не самое большое преимущество славы заключается в том, что можно безнаказанно говорить величайшие глупости.

Слава – товар невыгодный. Стоит дорого, сохраняется плохо.

Моя слава росла с каждой моей неудачей.

Он давно уже считался известным писателем, но никто об этом не знал.

Сперва мечтают о славе, потом всего лишь надеются на успех и в конце концов удовлетворяются похвалами своей родни.

Массовая известность его произведений проявляется в том, что масса людей их терпеть не может.

Очень известный в прошлом году писатель.

Популярные писатели обычно непопулярны среди писателей.

Когда народ уже не хочет читать своих поэтов, он воздает им почести.

Люди привыкли почитать черепа, а не головы.

Посмертная слава достается живым.

В литературном мире прощают любой успех, кроме денежного.

В Америке по-настоящему уважают лишь тех писателей, которые добились успеха, во Франции – любого писателя, в Англии – ни одного, а в Австралии приходится объяснять, что такое писатель.

Тот, кто не презирает успеха, не достоин его.

Художник, который добился успеха, уже не молится своей Музе, а начинает заигрывать с ней.

Автор, на счету которого два-три скромных успеха и множество крупных провалов, ценится выше, чем тот, на счету которого одни только скромные успехи.

Успех, вместо того чтобы давать свободу выбора, становится образом жизни.

Мне всегда были подозрительны художники, достигшие успеха прежде, чем они умерли.

Немецкая нация раздает свои лавры, как Офелия – цветы.

Я дошла до того, что, получив счет из прачечной, начинала прикидывать, стоит ли выдвигать его на Букера.

Премия как геморрой – рано или поздно каждая задница его получит.

К чему мне все эти награды, титулы, похвалы! Теперь, когда я уже их заслужил!

Пьесы, награждаемые премиями, пишутся исключительно для критиков.

По случаю литературной премии поэт N. устроил пиршество. Однако никаких напитков не подал. Предполагалось, что гости будут пьяны в стельку его успехом.

Их премия, кому хотят, тому дают.

Писатель, получивший литературную премию, обесчещен.

Меня наградили орденом Почетного легиона. Впрочем, этого отличия мало кому удалось избежать.

Лавровый венок иногда прорастает в череп.

Нобелевская премия – это спасательный круг, который бросают пловцу, когда тот уже благополучно достиг берега.

Нобелевская премия – это свидетельство о смерти. Никто не совершил ничего после ее получения.

Я готов простить Альфреду Нобелю изобретение динамита, но только дьявол в людском обличье мог выдумать Нобелевскую премию.

Нет такого идиотского предложения, под которым не удалось бы собрать дюжину подписей нобелевских лауреатов.

На Нобелевскую премию можно купить столько динамита!..

Цензура – младшая из двух гадких сестер, а старшую зовут Инквизиция.

Всякие правила насчет того, что следует и чего не следует читать, просто нелепы. Современная культура более чем наполовину зиждется на том, чего не следует читать.

Я только не имею права касаться в моих статьях власти, религии, политики, нравственности, должностных лиц, благонадежных корпораций, Оперного театра, равно как и других театров, а также всех лиц, имеющих к чему-либо отношение, – обо всем же остальном я могу писать совершенно свободно под надзором двух-трех цензоров.

Если у нас была бы свобода книгопечатания, то я с женой и детьми уехал бы в Константинополь.

Опасно только запрещенное слово.

Можно ли это считать внутренней цензурой, если цензура у писателя в одном месте?

Цензура в конце концов приходит к тому, что запрещены все книги, кроме тех, которых никто не читает.

Некоторые люди не читают даже запрещенных книг.

Утраченную веру в слово мне вернула цензура.

Кастрировать: изъять неприличные части книги.

Вы бы дали читать эту книгу своей жене или своим слугам?

Цензура – это тайная рекомендация посредством явного запрета.

Цензура – это реклама за государственный счет.

Воздержание не проходит бесследно. У одних появляются прыщи, у других – законы об охране нравственности.

Ревнителей нравственной чистоты одолевают грязные фантазии.

Цензура развращает сильнее, чем какая бы то ни было порнография.

Нет той полиции, которая считала бы себя компетентной в делах литературы.

Первые книги, которые выйдут в России без цензуры, будет полное собрание стихотворений Баркова.

Люди могли бы прожить без искусства. Но не цензоры.

Человек рождается для того, чтобы что-то сказать, другие – чтобы запретить ему это.

Цензор: человек, наделенный редкостным даром вычеркивать и вырезать именно то, что мы хотели бы увидеть, услышать или прочесть.

Задача цензора – познакомить нас с грехами, о которых мы и не знали, что они у нас есть.

Все неизбежные дурные последствия извращенного контроля достигаются цензорами бескорыстно и из лучших побуждений.

Сатира, которую цензор способен понять, заслуживает запрета.

Непечатная лексика – последнее прибежище нечитаемых авторов.

Вот непечатная книга, которую можно читать.

Изящная словесность все реже бывает благопристойной.

Это не для печати, это для искусства.

Непристойность можно отыскать в любой книге, за исключением телефонной.

Если то, что обозначается словом, не позорно, то слово, которое обозначает, быть позорным не может. Задний проход ты называешь чужим именем; почему не его собственным! Если оно позорно, не называй даже чужим; если нет – лучше его собственным.

В нынешних романах полно слов, которые прежде были исключительной прерогативой семейного доктора.

Ваши уши слишком целомудренны, а ваши нравы слишком развращены.

Никакие другие книги не приносят таких доходов, как Библия, а еще непристойные книги, вернее – прочие непристойные книги.

Биографическую книгу английской писательницы Нэнси Митфорд «Мадам Помпадур» запретили в Ирландии. Митфорд была готова вычеркнуть сомнительные места и спросила, что именно вызвало недовольство цензуры. Ей ответили, что книга запрещена из-за названия.

Порнография: все, что вызывает эрекцию у пожилого судьи.

О половых отношениях лорд Честерфилд сказал, что удовольствие это быстротечное, поза нелепая, а расход окаянный. Если бы он дожил до наших дней и читал нашу литературу, он мог бы добавить, что этому акту присуще однообразие, почему и печатные отчеты о нем чрезвычайно скучны.

«Почему вы так мало пишете о сексе и о Боге?» – «Потому что именно в этих сферах бездарность писателя проявляется особенно ярко. А я не хочу рисковать».

Секс больше возбуждает между страницами, чем между простынями.

Иные писатели напоминают мне берлинских дамочек, которые, приставая к вам ночью на улице, мурлыкают по-кошачьи: «Я такая неукротимая…»

Чем больше дезодорантов в аптеках, тем хуже женщины пахнут в литературе.

Правду сказать, мы знаем жизнь только по литературе. Разумеется, за исключением тех, кто не знает литературы.

В книгах мы жадно читаем о том, на что не обращаем внимания в жизни.

Литература не может адекватно выразить жизнь. Но произведение искусства вполне адекватно выражает Искусство, а больше ничего и не надо. Жизнь – это только мотив орнамента.

Иллюзия искусства: оно заставляет поверить, что великая литература вырастает из жизни. Но все обстоит наоборот: жизнь аморфна, литература дает ей форму.

Жизнь чаще похожа на роман, чем наши романы на жизнь.

Нынешние романы так похожи на жизнь, что нет возможности поверить в их правдоподобие.

Живи как пишешь и пиши как живешь.

Если человек выпустил сборник плохих сонетов, можно заранее сказать, что он совершенно неотразим. Он вносит в свою жизнь ту поэзию, которую не способен внести в свои стихи. А поэты другого рода изливают на бумаге поэзию, которую не имеют смелости внести в жизнь.

Хотите знать, в чем заключается величайшая драма моей жизни? Я вложил свой гений в свою жизнь и всего лишь свой талант – в свое творчество.

Жизнь не может нанести поражение писателю, который влюблен в писательство, потому что жизнь сама – его любовница до самой смерти.

Писатель превращает свое пламя в бумагу.

Рассказать содержание слова – писательское искусство.

Мы вовсе не врачи – мы боль.

Писатель – то дерево, которое отталкивается от почвы.

Первый долг писателя – не оправдать ожиданий своей страны.

Кто-нибудь всегда смотрит из-за твоего плеча, как ты пишешь. Мать. Учитель. Шекспир. Бог.

Быть писателем неизбежно означает быть протестантом или, по крайней мере, пользоваться протестантской концепцией человека. В протестантстве человек сам творит над собой подобие Страшного Суда, и в ходе этого суда он к себе куда более беспощаден, чем Господь или даже церковь.

Нужно всякий раз писать так, будто пишешь в первый и последний раз. Сказать так много, словно это твое прощание, и так хорошо, словно это дебют.

Писатели, как и зубы, бывают передними и коренными.

Писатель, поднаторевший в свежести и оригинальности.

Писатель, который говорит все, говорит, по моему ощущению, мало.

Генри Джеймс пережевывает больше, чем откусывает.

Один пишет, потому что видит, другой – потому что слышит.

С авторами поладить легко – если вы любите детей.

Портные и писатели должны следить за модой.

Он всегда был ангажированным писателем. Он только слишком часто менял свой ангажемент.

Когда я беседовал с Анатолем Франсом, он спросил меня, кем я себя считаю. «Гением, как и вас», – не моргнув глазом ответил я. Однако ему с его французской благопристойностью мои слова показались столь нескромными, что он поспешил возразить: «Что ж, и шлюха имеет право говорить, что торгует удовольствиями».

Я не обиделся, ведь все художники зарабатывают себе на жизнь тем, что торгуют удовольствиями, а не философствуют и пророчествуют.

Литература – восхитительная любовница, но плохая жена.

Литераторы существуют у нас вместо литературы.

Я лишь хотела бы иметь возможность писать обеими руками сразу, чтобы не забыть одно, пока я пишу другое.

Дешевизной бумаги, бесспорно, объясняется, почему женщины в литературе преуспели раньше, чем в каких-либо других профессиях.

Трудно женщине выразить свои чувства при помощи языка, созданного преимущественно мужчинами для выражения их собственных чувств.

Когда я вижу, как надрывается старик[1] над своими романами, меня начинает пугать моя легкость в работе.

Я писала бы книги, даже если бы их никто не читал, кроме моего мужа.

Издатели думают о том, чтобы заработать деньги, и если вы пишете хорошо, им наплевать, кто вы – мужчина, женщина или слон.

Если вы хотите, чтобы ваши писания принимали всерьез, не выходите замуж, не заводите детей, а главное, не умирайте. Но если уж приходится умирать – выбирайте самоубийство. Людям это нравится.

Все до единой книги, восхваляющие простую жизнь, написаны мужчинами.

Плохие рассказчики вынуждены писать хорошие книги.

Настоящий писатель поражает нас, сказав то, что мы знали всегда.

Писатель талантлив, если он умеет представить новое привычным, а привычное – новым.

Плох тот писатель, которому не верят на слово.

Некоторые писатели походят на того шарлатана, который вытаскивает из своего рта целые аршины лент.

Все плохие писатели обожают эпос.

Оптимисты пишут плохо.

Недостатки великих писателей – это обычно их достоинства, доведенные до крайней степени.

Великий писатель не тот, кто говорит нам, что не надо играть со спичками, а тот, кто обжигает нам кончики пальцев.

У величайших людей каждая черта в произведении так сплетена с другою, что невозможно что-либо изъять, не разрушив целого.

Великие писатели крадут; маленькие писатели копируют.

Все великое создано в ответ на запросы дня. Не себя выявляет великий поэт, а только выполняет социальный заказ.

Американские писатели хотят быть не хорошими, а великими писателями; и поэтому им не удается ни то ни другое.

Иные писатели лишь тогда кажутся великими, когда опускаешься до их уровня.

Он был по-новому глуп, и поэтому многие признали его великим.

Мои книги – вода; книги великих гениев – вино. Воду пьет каждый.

Есть три причины, по которым становятся писателем. Первая: вам нужны деньги; вторая: вы хотите сказать миру что-то важное; третья: вы не знаете, чем занять себя длинными зимними вечерами.

Начинаешь писать, чтобы прожить, кончаешь писать, чтобы не умереть.

Я стал литератором потому, что автор редко встречается со своими клиентами и не должен прилично одеваться.

Я стал писателем потому, что терпеть не могу бумажной работы.

Писательство – это профессия, которую приобретают, занимаясь писательством.

Писать легко. Все, что для этого нужно, – это сидеть, уставившись в лист бумаги, пока на лбу не выступят капли крови.

Писатель пишет не потому, что ему хочется что-то сказать, а потому, что ему есть что сказать.

Я заработала первой рецензией один фунт десять шиллингов и шесть пенсов и на эти деньги купила персидского кота. А потом меня разобрало честолюбие: кот – это, конечно, очень хорошо. Но кота мне мало. Я хочу автомобиль. Вот так я и стала романисткой.

Пишите бесплатно до тех пор, пока кто-нибудь не предложит вам плату за ваши писания. Если в течение трех лет вам не предложат ни цента, значит, вам лучше заняться чем-нибудь другим.

По-настоящему серьезное отношение к писательскому делу – одно из двух непременных условий. Второе, к сожалению, – талант.

Один писатель ничем не хуже другого, пока не напишет книги.

Опубликовать свою книгу – значит добровольно выйти на публику без штанов.

Пока вы не написали ни одной книги, вы никому не известны. Написав книгу, вы погружаетесь в безвестность.

От прочитанных книг автор отделяет себя первой написанной.

Господь, сотворив мир, признался, что он им доволен. Так же был доволен и я своим первым творением. Но время опрокидывает столь поспешные выводы. Надо полагать, что теперь он оценивает свою работу не выше, чем я своих «Простаков за границей». Ведь это факт, что и там и тут слишком много воды.

Быть интересным – первая обязанность малоизвестного автора. Право быть скучным принадлежит только тем писателям, которые уже прославились.

Позднейшие произведения истинного поэта отнюдь не значительнее ранних; первый ребенок не хуже второго, только роды потом бывают легче.

Между написанием первой и второй книги – громадная разница: первая книга – это приключение, вторая – уже обязанность.

Писатель должен написать один роман, а потом должен быть отправлен в газовую камеру.

Хороший писатель должен по возможности знать всё.

Это замечательный человек – как и я. Вдвоем мы обладаем всей мудростью мира: он знает все, что можно узнать, а я знаю все остальное.

Если хороших книг так немного, то лишь потому, что из тех, кто умеет писать, слишком немногие что-либо знают.

Если бы он меньше знал, он, возможно, стал бы поэтом.

Из того, что вы не знаете, получилась бы прекрасная книга.

Я написал шесть книг; они совсем неплохи для человека, который прочитал всего две.

Лучший способ ознакомиться с каким-либо предметом – написать книгу о нем.

Каждый может написать трехтомный роман. Все, что для этого нужно, – совершенно не знать ни жизни, ни литературы.

Писатель совсем не знал жизни. Счастливчик!

Одни литераторы имеют имя. Другие – только имя и фамилию.

Сочинения иных ничем не блещут, кроме имени.

Хваля автора, перевирают его фамилию, браня – никогда.

Иных надо бить палками при жизни. После смерти их нельзя наказать, нельзя опозорить: они не оставляют имени.

Люди, чтобы добиться известности, скрываются под псевдонимами.

Каждый псевдоним, подсознательно, – отказ от преемственности, потомственности, сыновности. Отказ от отца.

Если автор пишет лучше тебя – пригласи его в соавторы.

Из двух соавторов каждый уверен, что на его долю выпал весь труд и только полгонорара.

Писали вдвоем, а славы и на одного не хватило.

Дарственная: «Соавтору – от автора!»

Козьме Пруткову было легче: их было четверо.

Если Господь по праву претендует на первое место в деле Творения, то Шекспиру по праву принадлежит второе.

Шестидесятилетний Вольтер – это попугай, повторяющий тридцатилетнего Вольтера.

Он второй во всех жанрах.

Если мы отдаем некоторое предпочтение Гете перед Шиллером, то лишь благодаря тому незначительному обстоятельству, что Гете, ежели бы ему в его творениях потребовалось подробно изобразить такого поэта, был способен сочинить всего Фридриха Шиллера, со всеми его Разбойниками, Пикколомини, Луизами, Мариями и Девами.

Я знаю только одного-единственного человека, который был счастлив. Это Бомарше, сочинитель «Фигаро». Еще не достигнув тридцати лет, он уже похоронил двух жен и выиграл три процесса.

Вся поэзия лорда Байрона представляется мне намеренно растянутым самоубийством на почве сплина. Благородный лорд только и делает, что водит ножом по горлу, но не лезвием, а тупой стороной.

Теннисон – замечательная половина поэта.

Виктор Гюго был безумцем, который вообразил себя Виктором Гюго.

Лучший французский поэт? Увы, Гюго.

Его духу недостает гармонии. У его музы две левых руки.

Генрих Гейне так ослабил корсет немецкой речи, что теперь даже самый заурядный галантерейщик может ласкать ее груди.

Девятнадцатый век, каким мы его знаем, в значительной степени изобретен Бальзаком. Мы просто выполняем, с примечаниями и ненужными добавлениями, каприз или фантазию творческого ума великого романиста.

Марк Твен и я находимся в одинаковом положении. Мы должны высказывать свои мнения так, чтобы люди, которые иначе повесили бы нас, думали, будто мы шутим.

Прекрасный человек! Он не имеет врагов и не любим никем из своих друзей.

Никогда еще не было такого первоклассного второразрядного писателя.

Марк Твен мой любимый писатель по трем причинам: он писал хорошо, он меня развлекает и он уже умер.

Генри Джеймс был одной из самых милых пожилых леди, которых я встречал в своей жизни.

Мы с Гертрудой Стайн все равно что братья.

Роман о наилучшем устройстве быта детородных частей.

Он пугает, а мне не страшно.

У этого чудовища есть талант.

Валери, несомненно, мелкобуржуазный интеллектуал. Но не каждый мелкобуржуазный интеллектуал – Поль Валери.

Генри Миллер, собственно, не писатель, а неумолкающий говорун, к которому кто-то подсоединил пишущую машинку.

Это не написано – это напечатано на машинке.

Величайший из всех умов, оставшихся в приготовительной школе.

…Литература Больших Идей, которая, впрочем, часто ничем не отличается от дребедени обычной, но зато подается в виде громадных гипсовых кубов, которые со всеми предосторожностями переносятся из века в век, пока не явится смельчак с молотком и хорошенько не трахнет по Бальзаку, Горькому, Томасу Манну.

То, что Х сумел написать такую хорошую книгу, может отбить всякую охоту к литературе.

Фундаментом литературной дружбы служит обмен отравленными бокалами.

В одно прекрасное утро я проснулся и увидел себя знаменитым.

Я не такой злой, как кажется. Я раскрасил себе лицо такими страшными красками лишь для того, чтобы в бою напугать моих врагов.

Со мной не случалось никаких событий, наоборот, я сам бывал событием.

Увы, половина человечества не верит в Бога, а другая половина не верит в меня.

«Вы – Борхес?» – «Временами».

Я мыслю как гений, пишу как выдающийся писатель и говорю как ребенок.

Я пишу кровью из носа.

Я отношусь к писателям, про которых люди думают, что другие люди их читают.

Мне потребовалось полвека, чтобы понять, что у меня нет литературного дара. Увы, к тому времени я уже был знаменит.

Широко известен в узких кругах.

Если врач скажет, что мне осталось жить пять минут, я не буду рвать на себе волосы. Просто я стану печатать на машинке немного быстрее.

Я – сосисочный автомат, безотказный сосисочный автомат.

Книги, не написанные мной, лучше, чем книги, написанные другими.

Каждый пишет на одну книгу больше, чем надо.

Сначала произведения дают славу автору, а потом уже автор дает славу своим произведениям.

Известный писатель – тот, у кого берут и слабые вещи; знаменитый – тот, кого за них хвалят.

Наши старые книги удивляют нас вдвойне: мы не смогли бы написать их еще раз – и не хотели бы.

Литераторы (обоего пола) слепы как родители: они не отличают своих выкидышей от своих удавшихся отпрысков.

Все писатели наделены материнским инстинктом. Больше всего они привязаны к самым слабым своим творениям.

Живущего автора судят по его худшим произведениям, и только когда он умрет – по лучшим.

Существуют три безошибочных способа доставить удовольствие писателю; вот они в восходящем порядке:

1) сказать ему, что вы читали одну из его книг;

2) сказать ему, что вы читали все его книги;

3) просить его дать вам прочесть рукопись его будущей книги.

Примерно через час разговора со мной Станислав Ежи Лец вдруг сказал: «Так больше не пойдет. Мы говорим все обо мне да обо мне. Давайте теперь поговорим о вас. Как вам понравилась моя последняя книга?»

Портрет автора, предшествующий его сочинениям, невольно вызывает в моей памяти Геную, где перед больницей для душевнобольных стоит статуя ее основателя.

Он утверждает, что в своих книгах спускается до читателя, а на самом деле читатель опускается вместе с ним.

Писатели, чьих книг никто не покупает, быстрее всего продаются.

Все летит за борт ради того, чтобы книга была написана, – честь, гордость, достоинство. Если для этого нужно ограбить свою собственную мать, писатель не поколеблется ни минуты; «Ода к греческой вазе» стоит любого числа пожилых леди.

Лучше сжечь писателя, чем его книги.

Книгу, подаренную вам автором, благоразумнее всего похвалить не читая: это избавит вас от предумышленной лжи.

Если писатель вас спрашивает, какого вы мнения о его книге, вы подвергаетесь пытке и не обязаны говорить правду.

Спасибо, что прислали мне свою книгу. Я не потерял ни минуты на ее чтение.

В букинистической лавке Шоу нашел книгу, на которой имелась его собственная дарственная надпись: «От Джорджа Бернарда Шоу с искренним уважением». Шоу купил эту книгу и послал ее прежнему владельцу, дописав: «С возобновленным уважением, Дж. Б. Ш.»

Аспирант дал Ландау его книгу и попросил: «Лев Давыдович, подарите мне вашу книгу с остроумной надписью».

Я слишком люблю читать книги и потому не пишу их.

Где мне взять столько времени, чтобы читать поменьше?

Разумный писатель никого не читает. Читать тех, кто пишет хуже него, нет смысла. Читать тех, кто пишет лучше, – только расстраиваться.

Ауффенберга я не читал. Полагаю, что он напоминает Арленкура, которого я тоже не читал.

Польские литераторы не читают меня – а я не читаю их. Их приговор единодушен? Мой тоже.

Я не читаю книги – я их пишу.

Хотите, чтобы вас печатали, – больше пишите. Хотите, чтобы вас читали, – больше читайте.

Книги пишутся по книгам, и наши поэты в большинстве случаев стали поэтами только благодаря чтению поэтов.

Поэт, который читает, выглядит как повар, который ест.

Чем больше читаешь, тем меньше подражаешь.

Книги, которые мы листаем реже всего и с наибольшим пристрастием, – это книги наших коллег.

Писать – значит читать себя самого.

Талант – вопрос количества. Талант не в том, чтобы написать одну страницу, а в том, чтобы написать их триста.

Все наскоро, в несколько недель написанные книги возбуждают во мне известное предубеждение против автора. Порядочная женщина не производит ребенка на свет до истечения девятого месяца.

Сама природа не производит на свет быстро ничего великого. Чем больше животное, тем дольше оно вынашивается.

Я плодовит как крольчиха, но я отстаиваю право за слонихами быть беременными дольше, нежели крольчихи.

Чем больше человек пишет, тем больше он может написать.

Писатели в своем большинстве настолько заняты писанием, что думать им просто некогда.

Легче всего пишется авторам, у которых словарный запас невелик.

Составлять много книг – конца не будет, и много читать – утомительно для тела.

В сфере духа встречаются весьма плодовитые импотенты.

Не писать – это авторское право.

Ничего не пишите! Ничего не читайте! Ничего не говорите! Ничего не печатайте!

И молчание – одна из форм творчества, если оно обрамлено двумя произведениями.

Молчание нужно слышать в его контексте.

Последним словом многих писателей должно было бы быть молчание.

Сколько слов родило молчание!

Писатель равен читателю, как, впрочем, и наоборот.

Если читатель не знает писателя, то виноват в этом писатель, а не читатель.

Читателю хорошо – он может сам выбирать писателя.

Интересы писателя и интересы читателя никогда не совпадают – разве что по удачному стечению обстоятельств.

С каждой новой написанной вами книгой вы теряете почитателей, которых приобрели своей предыдущей книгой.

На свете полно бездарных писателей – но также и бездарных читателей.

Человеческий род, к которому принадлежат столь многие из моих читателей…

Кс. находит какое-то сочинение глупым.

– Чем вы это докажете?

– Помилуйте, – простодушно уверяет он, – да я мог бы так написать.

У начинающего писателя все удовольствие приходится на его долю, а читатель не получает ничего.

Нет писателя настолько неспособного, чтобы не найти подобного ему читателя.

Лучше писать для себя и потерять читателя, чем писать для читателя и потерять себя.

Во мне, а не в писаниях Монтеня содержится то, что я в них вычитываю.

Мы, в сущности, учимся у тех книг, о которых не в состоянии судить. Автору книги, о которой мы можем судить, следовало бы учиться у нас.

Есть писатели, размышлять о которых приятнее, чем читать их.

Порой я читаю книгу с удовольствием, а к автору отношусь с ненавистью.

Он уже почти классик. Его уже почти не читают.

Странно: когда произведение уже вышло из печати, то есть как раз тогда, когда его начинает оценивать публика, – оно перестает интересовать автора.

Писателя нужно читать, но его не должно быть ни видно, ни слышно.

Любить писателя и потом встретить его – все равно что любить гусиную печенку и потом встретить гуся.

Мы, англичане, говорим: настоящий друг тот, кто навестит тебя даже в тюрьме. Нет: настоящий друг тот, кто придет на твое выступление.

Автор, который говорит о собственных книгах, почти так же несносен, как мать, которая говорит о собственных детях.

Весьма печально, что в нашей культуре поэт может заработать больше, рассказывая о своем искусстве, чем занимаясь этим искусством.

Великий строитель человеческих душ.

Величайший мастер человеческих душ.

Я могу быть инженером человеческого материала.

Писатели – инженеры человеческих душ.

Писатели – инженеры человеческих душ, а инженеры писательских – критики.

Инженеры душ, которые в них не верят.

В свободном обществе искусство – не оружие, а художники – не инженеры человеческих душ.

Союз писателей состоит не из писателей, а из членов Союза писателей.

Самою полною сатирою на некоторые литературные общества был бы список членов с означением того, что кем написано.

Не скинуться ли по стихотворению для этого члена Союза писателей? Тогда его членство стало бы законным.

Если раньше в Тульской губернии был лишь один писатель – Лев Толстой, то сейчас 23 члена Союза писателей.

Других писателей у меня для вас нет.

Вельзевул поощряет искусство. Своим художникам он гарантирует покой, хорошее питание и абсолютную изоляцию от адской жизни.

«Что им делать? Ведь их обоих в литературе не существует». – Не существует? Но зато какая между ними идет борьба за несуществование!

Зараза писать не у всех излечима.

Графоман пишет как попало о прекрасных вещах, талант пишет прекрасно о чем попало.

Графоман пишет по внутренней необходимости, настоящий художник – ради денег.

Только у гениев и графоманов можно почувствовать настоящую стихийную страсть.

Разница между графоманами заключается в том, что одних печатают, а других нет.

Графомания будет расти по мере прогресса в области записи косноязычия.

Все мы слышали, что миллион обезьян, стучащих по клавишам миллиона пишущих машинок, могли бы написать полное собрание сочинений Шекспира. Благодаря Интернету мы теперь знаем, что это неправда.

На Парнасе нет золотых рудников.

Любовь к творчеству еще никого не обогатила.

По сравнению с писательством игра на скачках – солидный, надежный бизнес.

Будь писатели хорошими бизнесменами, им бы хватило ума не быть писателями.

Писателям не нужна любовь. Им нужны только деньги.

Когда встречаются два писателя, они говорят о деньгах – как и все нормальные люди.

Деньги – это аплодисменты.

Надо жить, чтобы писать, а не писать, чтобы жить.

Надо быть круглым идиотом, чтобы писать не ради денег.

Я пишу для себя, а печатаю для денег.

При Пушкине «писать для себя – печатать для денег» можно было одни и те же вещи, теперь только разные.

У поэзии столько же общего с деньгами, сколько у денег с поэзией.

Чтобы разбогатеть писательским трудом, нужно писать так, чтобы вас прочли люди, которые при чтении шевелят губами.

Английский писатель, достигший успеха, может позволить себе сменить пишущую машинку; американский писатель, достигший успеха, может позволить себе сменить жизнь.

Есть лишь один способ заработать на книгах – жениться на дочке издателя.